Thread: Missing parts in English translation of Pushkin's "The daughter of the commandant"

Я был уверен, что виною всему было самовольное мое отсутствие из Оренбурга. Я легко мог оправдаться: наездничество не только никогда не было запрещено, но еще всеми силами было ободряемо. Я мог быть обвинен в излишней запальчивости, а не в ослушании. Но приятельские сношения мои с Пугачевым могли быть доказаны множеством свидетелей и должны были казаться по крайней мере весьма подозрительными. Во всю дорогу размышлял я о допросах, меня ожидающих, обдумывал свои ответы и решился перед судом объявить сущую правду, полагая сей способ оправдания самым простым, а вместе и самым надежным.

I did not doubt that the cause of my arrest was my departure from Orenburg without leave. Thus I could easily exculpate myself, for not only had we not been forbidden to make sorties against the enemy, but were encouraged in so doing. They could accuse me of excessive enthusiasm, but not of disobedience. Still my friendly understanding with Pugatchéf seemed to be proved by a crowd of witnesses, and must appear at least suspicious. All the way I pondered the questions I should be asked, and mentally resolved upon my answers. I determined to tell the judges the whole truth, convinced that it was at once the simplest and surest way of justifying myself.

Originally Posted by Inego

Я был уверен, что виною всему было самовольное мое отсутствие из Оренбурга. Я легко мог оправдаться: наездничество не только никогда не было запрещено, но еще всеми силами было ободряемо. Я мог быть обвинен в излишней запальчивости, а не в ослушании. Но приятельские сношения мои с Пугачевым могли быть доказаны множеством свидетелей и должны были казаться по крайней мере весьма подозрительными. Во всю дорогу размышлял я о допросах, меня ожидающих, обдумывал свои ответы и решился перед судом объявить сущую правду, полагая сей способ оправдания самым простым, а вместе и самым надежным.

I did not doubt that the cause of my arrest was my departure from Orenburg without leave. Thus I could easily exculpate myself, for not only had we not been forbidden to make sorties against the enemy, but were encouraged in so doing. They could accuse me of excessive enthusiasm, but not of disobedience. Still my friendly understanding with Pugatchéf seemed to be proved by a crowd of witnesses, and must appear at least suspicious. All the way I pondered the questions I should be asked, and mentally resolved upon my answers. I determined to tell the judges the whole truth, convinced that it was at once the simplest and surest way of justifying myself.