Page 2 of 2 FirstFirst 12
Results 21 to 24 of 24

Thread: Михаил Зощенко. Рассказы

  1. #21
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,840
    Rep Power
    33
    http://www.russiandvd.com/store/albu...rack_number=09


    Актёр

    Рассказ этот -- истинное происшествие. Случилось в Астрахани. Рассказал мне об этом актер-любитель.
    Вот что он рассказал:
    "Вот вы меня, граждане, спрашиваете был ли я актером? Ну, был. В театре играл. Прикасался к этому искусству. А только ерунда. Ничего этом нет выдающего.
    Конечно, если подумать глубже, то в этом искусстве много хорошего.
    Скажем, выйдешь на сцену, а публика смотрит. А средь публики -- знакомые,
    родственники со стороны жены, граждане с дому. Глядишь - подмигивают с
    партеру -- дескать, не робей, Вася, дуй до горы. А ты, значит, им знаки делаешь
    -- дескать, оставьте беспокоиться, граждане. Знаем. Сами с усами.
    Но если подумать глубже, то ничего в этой профессии нету хорошего. Крови больше испортишь.
    Вот раз ставили мы пьесу "Кто виноват?". Из прежней жизни. Очень это сильная
    пьеса. Там, значит, в одном акте грабители купца грабят на глазах у публики. Очень
    натурально выходит. Купец, значит, кричит, ногами отбивается. А его грабят. Жуткая пьеса.
    Так вот, поставили эту пьесу.
    А перед самым спектаклем один любитель, который купца играл, - выпил. И в
    жаре до того бродягу, растрясло, что, видим, не может роль купца вести. И, как выйдет
    к рампе, так нарочно электрические лампочки ногой давит.
    Режиссер Иван Палыч мне и говорит:
    -- Не придется, говорит, во втором акте его выпущать. Передавит, сукин сын,
    все лампочки. Может, говорит, ты заместо его сыграешь. Публика - дура, не поймет.
    Я говорю:
    -- Я, граждане, не могу, говорю, к рампе выйти. Не просите. Я, говорю, сейчас два
    арбуза съел. Неважно соображаю.
    А он говорит:
    -- Выручай, браток. Хоть на одно действие. Может, тот артист после очухается. Не срывай, говорит, просветительной работы.
    Все-таки упросили. Вышел я к рампе.
    И вышел по ходу пьесы, как есть, в своем пиджаке, в брюках. Только что
    бороденку чужую приклеил. И вышел. А публика, хотя и дура, а враз узнала меня.
    -- А.-- говорят,-- Вася вышедши! Не робей, дескать, дуй до горы...
    Я говорю:
    -- Робеть, граждане, не приходится -- раз, говорю, критический момент. Артист, говорю, сильно под мухой и не может к рампе выйтить. Блюет.
    Начали действие.
    Играю я в действии купца. Кричу, значит, ногами от грабителей отбиваюсь. И чувствую, будто кто-то из любителей действительно мне в карман лезет.
    Запахнул я пиджачок. В сторону от артистов.
    Отбиваюсь от них. Прямо по роже бью. Ей-богу!
    -- Не подходите,-- говорю,-- сволочи, честью прошу.
    А те по ходу пьесы это наседают и наседают. Вынули у меня бумажник
    (восемнадцать червонцев) и к часам прутся.
    Я кричу не своим голосом:
    -- Караул, дескать, граждане, всерьез грабят.
    А от этого полный эффект получается. Публика-дура в восхищении в ладоши бьет.
    Кричит:
    -- Давай, Вася, давай. Отбивайся, милый. Крой их, дьяволов, по башкам.
    Я кричу:
    -- Не помогает, братцы!
    И сам стегаю прямо по головам. Вижу -- один любитель кровью исходит,
    а другие, подлецы, в раж вошли и наседают.
    -- Братцы,-- кричу,-- да что ж это? За какое самое это страдать-то приходится?
    Режиссер тут с кулис высовывается.
    -- Молодец,-- говорит,-- Вася. Чудно, говорит, рольку ведешь. Давай дальше.
    Вижу -- крики не помогают. Потому, чего ни крикнешь -- все прямо по ходу пьесы ложится.
    Встал я на колени.
    -- Братцы,-- говорю.-- Режиссер, говорю, Иван Палыч. Не могу больше! Спущайте занавеску. Последнее, говорю, сбереженье всерьез прут!
    Тут многие театральные спецы -- видят, не по пьесе слова -- из кулис выходят.
    Суфлер, спасибо, из будки наружу вылезает.
    -- Кажись,-- говорит,-- граждане, действительно у купца бумажник свистнули.
    Дали занавес. Воды мне в ковшике принесли. Напоили.
    -- Братцы,-- говорю,-- Режиссер, говорю, Иван Палыч. Да что ж это, говорю.
    По ходу, говорю, пьесы ктой-то бумажник у меня вынул.
    Ну, устроили обыск у любителей. А только денег не нашли. А пустой бумажник
    кто-то в кусты кинул.
    Деньги так и сгинули. Как сгорели.
    Вы говорите -- искусство? Знаем! Играли!

  2. #22
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,840
    Rep Power
    33







    МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

    КУЗНИЦА ЗДОРОВЬЯ
    Крым — это форменная жемчужина. Оттуда народ приезжает — только диву даёшься. То есть поедет туда какой-нибудь дряхлый интеллигентишка, а назад приезжает — и не узнать его. Карточку раздуло. И вообще масса бодрости, миросозерцания. Одним словом, Крым — это определённо кузница здоровья.

    С нашего двора поехал в Крым такой товарищ, Серёга Пестриков. Личность эта была форменно расхлябанная. Которые знали Серёгу раньше, все подтвердят. То есть никакого в нём не было горения и миросозерцания. Другие граждане с дому всё-таки по праздникам веселятся. В горелки играют, пьют, в козла дуются. Вообще живут от полного сердца. Потому здоровые, черти. А этот мракобес с работы, например, вернётся, ляжет брюхом на свой подоконник и в книгу уткнётся. Погулять даже не пойдёт. Скелет у него, видите ли, ходить не может, растрясся за день. И уж, конечно, не пьёт, не курит, женским персоналом не интересуется. Одним словом, лежит на своём окне и догнивает. Вот какой это был нездоровый человек! Родственники видят — неладно с парнем. Стали насчёт Крыма хлопотать. А то сам не может. Схлопотали. Поломался, поломался парень, но поехал. Полтора месяца его там держали. Купали и в ногу какую-то дрянь вспрыскивали. Наконец вернулся. Приехал. Это ахнуть можно было от удивленья. Морда, конечно, чёрная. Лопнуть хочет. Глаза горят. Волосья дыбом стоят. И вся меланхолия пропала.

    Раньше, бывало, этот человек мухи не тронет. А тут не успел приехать, в первый же день дворнику Фёдору морду набил. Зачем за сараем недоглядел — дрова раскрали. Управдома тоже хотел за какую-то там мелочь застрелить из нагана. Жильцов всех раскидал, которые заступались. Ну, видим, не узнать парня. Совершенно поправился. Починили человека. Отремонтировали капитально. Пить даже начал от полноты здоровья. Девицу ни одну мимо себя не пропускал. Скандалов сколько с ним было — не сосчитать. Крым — это форменная жемчужина, как человека обновляет! Одно худо — хотят Серёгу Пестрикова со службы снять. Потому прогуливать начал. Великая вещь это здоровье!



    Я очень не люблю вас, мой властелин

    Он сидел рядом со мной и корявым пальцем водил по строчкам газеты. И хмурился.
    Такой строгий: такой внушительный в новенькой своей шинели и с шашкой на правом боку.
    Он отложил в сторону газету, устало прищурил строгие свои глаза на меня и снова взял газету.
    Он должен простить меня, но если я не ошибся, он чем-то недоволен?
    Он пожевал своими губами, снова прищурил глаза (о, ему так нравилось это делать!) и сказал:
    — Да… буржуазной прессой.
    Так и сказал. И строгое лицо сделал.
    И оттого, что лицо мое было доброе и сочувственное, и оттого, что маленькая усмешка моя спряталась под усами моими, он почувствовал ко мне расположение и прибавил:
    — Пишут. Сами не знают что. Извольте видеть: Ингерманландия… Сами не знают что.
    Но он очень чувствует в этом какую-то закавыку.
    О, они-то знают, это, мой бедный друг, ты не знаешь!.. Это они нарочно говорят тебе непонятные для тебя слова, ибо как могут они говорить очень понятно, если ты обидишься и не позволишь вовсе печатать?
    Но я не сказал это ему. Как можно! Я только сказал:
    — Да, да, — очень странно, очень непонятно, вот я, смею уверить, образование, можно сказать, получил, на аттестат зрелости срезался только по-английски, но, право, не понимаю их.
    Он очень обрадовался вдруг.
    Он тоже срезался на чем-то. Но это не суть важно. Он дошел теперь до степеней известных и не позволит смеяться над ним.
    Он помолчал. Застегнул на все пуговицы новенькое пальто. Такой строгий, внушительный. Газету смял и бурно положил в карман и протянул:
    — Сегодня возбужду вопрос с точки зрения.
    И встал. И ушел.
    А когда он уходил, я громко сказал ему:
    — Я очень не люблю тебя, мой властелин.
    Он сконфуженно пробормотал что-то.
    И вышел.
    А… вот то-то и оно!
    Давайте говорить по-французски!
    Осень 1918

  3. #23
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,840
    Rep Power
    33



    Читает Сергей Юрский



    Страдания молодого Вертера



    Я ехал однажды на велосипеде. У меня довольно хороший велосипед. Английская марка — БСА.

    Приличный велосипед, на котором я иногда совер­шаю прогулки для успокоения нервов и для душевно­го равновесия.

    Очень хорошая, славная современная машина. Жалко только — колесья не все. То есть колесья все но только они сборные. Одно английское — «Три ру­жья», а другое немецкое — «Дукс». И руль украин­ский. Но все-таки ехать можно. В сухую погоду.

    Конечно, откровенно говоря, ехать сплошное му­ченье, но для душевной бодрости и когда жизнь не особенно дорога — я выезжаю.

    И вот, стало быть, еду однажды на велосипеде.

    Каменноостровский проспект. Бульвар. Сворачи­ваю на боковую аллею вдоль бульвара и еду себе.

    Осенняя природа разворачивается передо мной. Пожелтевшая трава. Грядка с увядшими цветочками. Желтые листья на дороге. Чухонское небо надо мной.

    Птички щебечут. Ворона клюет мусор. Серенькая собачка лает у ворот.

    Я гляжу на эту осеннюю картинку, и вдруг сердце у меня смягчается, и мне неохота думать о плохом. Ри­суется замечательная жизнь. Милые, понимающие лю­ди. Уважение к личности, и мягкость нравов. И лю­бовь к близким. И отсутствие брани и грубости.

    И вдруг от таких мыслей мне захотелось всех об­нять, захотелось сказать что-нибудь хорошее. Захо­телось крикнуть: «Братцы, главные трудности позади. Скоро мы заживем, как фон бароны».

    Но вдруг раздается вдалеке свисток.

    — Кто-нибудь проштрафился,— говорю я сам се­бе,— кто-нибудь, наверное, не так улицу перешел. В дальнейшем, вероятно, этого не будет. Не будем тате часто слышать этих резких свистков, напоминающие о проступках, штрафах и правонарушениях.

    Снова недалеко от меня раздается тревожный сви­сток и какие-то крики и грубая брань.

    — Так грубо, вероятно, и кричать не будут. Ну, кричать-то, может быть, будут, но не будет этой тя­желой, оскорбительной брани.

    Кто-то, слышу, бежит позади меня. И кричит осип­шим голосом: — Ты чего ж это, сука, удираешь, черт твою два­дцать! Остановись сию минуту.

    — За кем-то гонятся,— говорю я сам себе и тихо, но бодро еду.

    — Лешка,— кричит кто-то,— забегай, сволочь, сле­ва. Не выпущай его из виду! Вижу — слева бежит парнишка. Он машет палкой. И грозит кулаком.

    Я оборачиваюсь назад. Седоватый почтенный сто­рож бежит по дороге и орет, что есть мочи: — Хватай его, братцы, держи! Лешка, не выпущай из виду! Лешка прицеливается в меня, и палка его ударяет в колесо велосипеда.

    Тогда я начинаю понимать, что дело касается меня. Я соскакиваю с велосипеда и стою в ожи­дании.

    Вот подбегает сторож. Хрип раздается из его гру­ди. Дыханье с шумом вырывается наружу.

    — Держите его!— кричит он.

    Человек десять доброхотов подбегают ко мне и на­чинают хватать меня за руки. Я говорю: — Братцы, да что вы, обалдели! Чего вы с ума спятили совместно с этим постаревшим болваном? Сторож говорит: — Как я тебе ахну по зубам — будешь оскорблять при исполнении служебных обязанностей... Держите его крепче... Не выпущайте его, нахала.

    Собирается толпа. Кто-то спрашивает: — А что он сделал? Сторож говорит: — Мне пятьдесят три года,— он, сука, прямо загнал меня. Он едет не по той дороге... Он едет по дорожке, по которой на велосипедах проезду нет... И видет, между прочим, вывеска. А он, как ненормаль­ный, едет... Я ему свищу. А он ногами кружит. Не по­нимает, видите ли. Как будто с луны свалился... Хо­рошо, мой помощник успел остановить его.

    Лешка протискивается сквозь толпу, впивается своей клешней в мою руку и говорит: — Я ему, гадюке, хотел руку перебить, чтоб он не мог ехать.

    — Братцы,— говорю я,— я не знал, что здесь нель­зя ехать. Я не хотел удирать.

    Сторож, задыхаясь, восклицает: — Он не хотел удирать! Вы видели наглые речи. Ведите его в милицию. Держите его крепче. Такие у меня завсегда убегают.

    Я говорю: — Братцы, я штраф заплачу. Я не отказываюсь. Не вертите мне руки.

    Кто-то говорит: — Пущай предъявит документы, и возьмите с не­го штраф. Чего его зря волочить в милицию.

    Сторожу и нескольким добровольцам охота воло­чить меня в милицию, но под давлением остальной публики сторож, страшно ругаясь, берет с меня штраф и с видимым сожалением отпускает меня восвояси.

    Я иду со своим велосипедом покачиваясь. У меня шумит в голове, и в глазах мелькают круги и точки. Я бреду с развороченной душой.

    Я по дороге сгоряча произношу пошлую фразу: «Боже мой». Я массирую себе руки и говорю в прост­ранство: «Фу!» Я выхожу на набережную и снова сажусь на свою машину, говоря: — Ну, ладно, чего там. Подумаешь — нашелся фон барон — руки ему не верти.

    Я тихо еду по набережной. Я позабываю грубова­тую сцену. Мне рисуются прелестные сценки из неда­лекого будущего.

    Вот я, предположим, еду на велосипеде с полесья­ми, похожими друг на друга, как две капли воды.

    Вот я сворачиваю на эту злосчастную аллейку. Чей-то смех раздается. Я вижу — сторож идет в мягкой шляпе. В руках у него цветочек — незабудка или там осенний тюльпан. Он вертит цветочком и, смеясь, го­ворит: — Ну, куда ты заехал, дружочек? Чего это ты сду­ру не туда сунулся? Экий ты, милочка, ротозей.

    А ну, валяй обратно, а то я тебя оштрафую — не дам цветка.

    Тут, тихо смеясь, он подает мне незабудку. И мы, полюбовавшись друг другом, расстаемся.

    Эта тихая сценка услаждает мое страдание. Я бод­ро еду на велосипеде. Я верчу ногами. Я говорю себе: «Ничего. Душа не разорвется. Я молод. Я согласен сколько угодно ждать».

    Снова радость и любовь к людям заполняют мое сердце. Снова хочется сказать что-нибудь хорошее или крикнуть: «Товарищи, мы строим новую жизнь, мы победили, мы перешагнули через громадные трудно­сти — давайте все-таки как-нибудь уважать друг друга».

    1933

  4. #24
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,840
    Rep Power
    33
    https://youtu.be/XN3fjNrJ6So

    Случай в провинции

    Многое я перепробовал в своей жизни, а вот циркачом никогда не был.
    И только однажды публика меня приняла за циркача-трансформатора.
    Не знаю, как сейчас, а раньше ездили по России такие специалисты-трансформаторы. Они, скажем, выходили на эстраду, почтительнейше раскланивались с публикой, затем, убравшись на одно мгновение за кулисы, снова появлялись, но уже в другом костюме, с другим голосом и в другой роли.
    Вот за такого трансформатора однажды меня и приняли.
    Это было в революцию, в двадцатом или двадцать первом году.
    Хлеб был тогда чрезвычайно дорог.
    За фунт хлеба в Питере запрашивали два полотенца, три простыни или трёхрядную гармонь.
    А потому однажды осенью поэт-имажинист Николай Иванов, пианистка Маруся Грекова, я и лирический поэт Дмитрий Цензор 1 выехали из Питера в поисках более лёгкого хлеба.
    Мы решили объехать с пёстрой музыкально-литературной программой ряд южных советских городов.
    Мы ехали своим «чистым искусством» заработать кусок ржаного солдатского хлеба.
    И в конце сентября, снабжённые всякими мандатами и документами, мы выехали из Питера в теплушке, взяв направление на юго-восток.
    Ехали долго.
    В дороге подробно распределили свои роли и продумали программу.
    Решено было так. Первым номером выступает пианистка Маруся с лёгкими музыкальными вещицами. Она даёт, так сказать, верный художественный тон всему нашему вечеру. Вторым номером — имажинист. Он вроде как усложняет нашу программу, давая понять своими стихами, что искусство не всегда доступно народу.
    Засим я — с юмористическими рассказами. И наконец лирический поэт Дмитрий Цензор. Он, так сказать, лаком покрывает всю нашу программу. Он создаёт впечатление лёгкого, тонкого вечера.
    Программа была составлена замечательно.
    — Товарищи! — говорил имажинист.— Мы первые в Советской России на верном пути. Мы сознательно снижаемся до масс, мы внедряемся в самую гущу. Этой программой мы докажем, что чистое искусство не пропадёт. За нами стоит народ.
    Пианистка Маруся молча слушала и, для практики, пальчиками на своих коленях разыгрывала какой-то сложный мотив.
    Я покуривал махорку с чаем и печально сплёвывал на пол зелёную едкую слюну.
    А поэт Дмитрий Цензор говорил мечтательно:
    — Чистое искусство народу необходимо... Нам понесут тёплые душистые караваи хлеба, цветы, варёные яйца... Денег мы не возьмём. На чёрта нам сдались деньги, если на них ничего сейчас не купишь...
    Наконец, двадцать девятого числа мы приехали в небольшой провинциальный дождливый город.
    На станции нас приветливо встретил агент уголовного розыска. Он долго и внимательно читал наши мандаты, потом взял под козырёк, шутливо приветствуя этим русскую литературу.
    Он нам по секрету сообщил, что он и сам из интеллигентных слоёв, и что он в своё время окончил два класса местной женской прогимназии, и что поэтому он и сам не прочь между двумя протоколами побаловаться чистым искусством.
    На наш литературный вечер он обещал непременно прибыть.
    Мы остановились у Марусиных знакомых.
    Первые дни прошли в необыкновенных хлопотах и в беготне.
    Нужно было достать разрешение, получить зал, осветить его и сговориться с устроителем.
    Устроитель был тонкий и ловкий человек. Он категорически упёрся на своём, говоря, что чистая поэзия вряд ли будет доступна провинциальной публике, и поэтому необходимо разжижить нашу программу более понятными номерами — музыкой, пением и цирком.
    Это, конечно, очень портило нашу программу. Однако спорить мы не стали — иного выхода не было.
    Вечер был назначен на завтра в бывшем купеческом клубе.
    Тридцатого сентября, в восемь часов вечера, мы, взволнованные, сидели за кулисами в специально отведённой для нас уборной.
    Зал был набит до последнего предела.
    Человек сто красноармейцев, множество домашних хозяек, городских девиц, служащих и людей всевозможных свободных профессий ожидали с нетерпением начала программы, похлопывая в ладоши и требуя поднятия занавеса.
    Первым, как помню, выступило музыкальное трио. Затем жонглёр и эксцентрик. Успех у него был потрясающий. Публика ревела, гремела и вызывала его бесконечно.
    Затем шли наши номера.
    Маруся Грекова вышла на эстраду в глухом чёрном платье.
    Когда Маруся появилась на сцене, в публике произошло какое-то неясное волнение. Публика приподнималась со своих мест и смотрела на пианистку. Многие хохотали.
    Маруся с некоторой тревогой села за рояль и, сыграв короткую вещицу, остановилась, ожидая одобрения. Однако одобрения не последовало.
    В страшном смущении, без единого хлопка, Маруся удалилась за кулисы.
    За ней почти немедленно выступил имажинист.
    Гром аплодисментов, крики и одобрительный гул не смолкали долго.
    Польщённый таким вниманием и известностью даже в небольшом провинциальном городе, имажинист низко раскланялся, почтительно прижимая руку к сердцу.
    Он прочёл какие-то ядовитые, но неясные стишки и ушёл в сильном душевном сомнении — аплодисментов опять-таки не было.
    Буквально не было ни единого хлопка.
    Третьим, сильно напуганный, выступил я.
    Ещё более длительные, радостные крики раздались при моём появлении.
    Задняя публика вставала на скамейки, напирала на впереди сидящих и рассматривала меня, как какое-то морское чудо.
    — Ловко! — кричал кто-то.— Ловко, братцы, запущено!
    — Ах, сволочь! — визгливо кричал кто-то с видимым восхищением.
    Я, в сильном страхе, боясь за свою судьбу и еле произнося слова, начал лепетать свой рассказ.
    Публика терпеливо слушала мой лепет и даже подбадривала меня отдельными выкриками:
    — Ах, сволочь, едят его мухи!
    — Крой! Валяй! Дави! Ходи веселей!
    Пролепетав рассказ почти до конца, я удалился, с трудом передвигая ноги. Аплодисментов, как и в те разы, не было. Только какой-то высокий красноармеец встал и сказал:
    — Ах, сволочь! Идёт-то как! Гляди, братцы, как переступает нарочно.
    Последним должен был выступить лирический поэт.
    Он долго не хотел выступать. Он почти плакал в голос и ссылался на боли в нижней части живота. Он говорил, что он только вчера приехал из Питера, не осмотрелся ещё в этом городе и не свыкся с такой аудиторией.
    Поэт буквально ревел белугой и цеплялся руками за кулисы, однако дружным натиском мы выперли его на сцену.
    Дикие аплодисменты, гогот, восхищённая брань — потрясли всё зало.
    Публика восторженно гикала и ревела.
    Часть публики ринулась к сцене и с диким любопытством рассматривала лирического поэта.
    Поэт обомлел, прислонился к роялю и, не сказав ни одного слова, простоял так минут пять. Затем качнулся, открыл рот и, почти неживой, вполз обратно за кулисы.
    Аплодисменты долго не смолкали. Кто-то настойчиво бил пятками в пол. Кто-то неистово требовал повторения.
    Мы, совершённо потрясённые, забились в своей уборной и сидели, прислушиваясь к публике.
    Наш устроитель ходил вокруг нас, с испугом поглядывая на наши поникшие фигуры.
    Имажинист, скорбно сжав губы, в страшной растерянности сидел на диване, потом откинул свои волосы назад и твёрдо сказал:
    — Меня поймут через пятьдесят лет. Не раньше. Мои стихи не доходят. Это я теперь вижу.
    Маруся Грекова тихо плакала, закрыв лицо руками.
    Лирический поэт стоял в неподвижной позе и с испугом прислушивался к крикам и рёву.
    Я ничего не понимал. Вернее, я думал, что чистое искусство дошло до масс, но в какой-то странной и неизвестной для меня форме.
    Однако крики не смолкали.
    Вдруг послышался топот бегущих ног за кулисами и в нашу уборную ворвалось несколько человек из публики.
    — Просим! Просим! — радостно вопил какой-то гражданин, потрясая руками.
    Мы остолбенели.
    Тихим, примиряющим голосом устроитель спросил:
    — Товарищи... Не беспокойтесь... Не волнуйтесь... Всё будет... Сейчас всё устроим... Что вы хотели?
    — Да который тут выступал,— сказал гражданин.— Публика очень даже требует повторить. Мы, как делегация, просим... Который тут сейчас с переодеванием, трансформатор.
    Вдруг, в одно мгновение всем стало ясно. Нас четверых приняли за трансформатора Якимова, выступавшего в прошлом году в этом городе. Сегодня он должен был выступать после нас.
    Совершенно ошеломлённые, мы механически оделись и вышли из клуба.
    И на другой день уехали из города.
    Маленькая блондинка пианистка, саженного роста имажинист, я и, наконец, полный, румяный лирический поэт — мы вчетвером показали провинциальной публике поистине чудо трансформации.
    Однако цветов, варёных яиц и славных почестей мы так и не получили от народа.
    Придётся ждать.
    1924

Page 2 of 2 FirstFirst 12

Similar Threads

  1. Писатель Виктор Конецкий
    By Lampada in forum Culture and History
    Replies: 13
    Last Post: August 5th, 2015, 03:17 PM
  2. Николай Лесков. Рассказы
    By Lampada in forum Audio Lounge
    Replies: 3
    Last Post: November 30th, 2009, 05:10 AM
  3. Replies: 0
    Last Post: August 28th, 2007, 12:53 PM
  4. Маленькие рассказы...
    By TriggerHappyJack in forum Говорим по-русски
    Replies: 11
    Last Post: May 27th, 2005, 04:57 AM

Posting Permissions

  • You may not post new threads
  • You may not post replies
  • You may not post attachments
  • You may not edit your posts
  •  


Russian Lessons                           

Russian Tests and Quizzes            

Russian Vocabulary