Page 2 of 2 FirstFirst 12
Results 21 to 23 of 23

Thread: Михаил Зощенко. Рассказы

  1. #21
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,528
    Rep Power
    30
    http://www.russiandvd.com/store/albu...rack_number=09


    Актёр

    Рассказ этот -- истинное происшествие. Случилось в Астрахани. Рассказал мне об этом актер-любитель.
    Вот что он рассказал:
    "Вот вы меня, граждане, спрашиваете был ли я актером? Ну, был. В театре играл. Прикасался к этому искусству. А только ерунда. Ничего этом нет выдающего.
    Конечно, если подумать глубже, то в этом искусстве много хорошего.
    Скажем, выйдешь на сцену, а публика смотрит. А средь публики -- знакомые,
    родственники со стороны жены, граждане с дому. Глядишь - подмигивают с
    партеру -- дескать, не робей, Вася, дуй до горы. А ты, значит, им знаки делаешь
    -- дескать, оставьте беспокоиться, граждане. Знаем. Сами с усами.
    Но если подумать глубже, то ничего в этой профессии нету хорошего. Крови больше испортишь.
    Вот раз ставили мы пьесу "Кто виноват?". Из прежней жизни. Очень это сильная
    пьеса. Там, значит, в одном акте грабители купца грабят на глазах у публики. Очень
    натурально выходит. Купец, значит, кричит, ногами отбивается. А его грабят. Жуткая пьеса.
    Так вот, поставили эту пьесу.
    А перед самым спектаклем один любитель, который купца играл, - выпил. И в
    жаре до того бродягу, растрясло, что, видим, не может роль купца вести. И, как выйдет
    к рампе, так нарочно электрические лампочки ногой давит.
    Режиссер Иван Палыч мне и говорит:
    -- Не придется, говорит, во втором акте его выпущать. Передавит, сукин сын,
    все лампочки. Может, говорит, ты заместо его сыграешь. Публика - дура, не поймет.
    Я говорю:
    -- Я, граждане, не могу, говорю, к рампе выйти. Не просите. Я, говорю, сейчас два
    арбуза съел. Неважно соображаю.
    А он говорит:
    -- Выручай, браток. Хоть на одно действие. Может, тот артист после очухается. Не срывай, говорит, просветительной работы.
    Все-таки упросили. Вышел я к рампе.
    И вышел по ходу пьесы, как есть, в своем пиджаке, в брюках. Только что
    бороденку чужую приклеил. И вышел. А публика, хотя и дура, а враз узнала меня.
    -- А.-- говорят,-- Вася вышедши! Не робей, дескать, дуй до горы...
    Я говорю:
    -- Робеть, граждане, не приходится -- раз, говорю, критический момент. Артист, говорю, сильно под мухой и не может к рампе выйтить. Блюет.
    Начали действие.
    Играю я в действии купца. Кричу, значит, ногами от грабителей отбиваюсь. И чувствую, будто кто-то из любителей действительно мне в карман лезет.
    Запахнул я пиджачок. В сторону от артистов.
    Отбиваюсь от них. Прямо по роже бью. Ей-богу!
    -- Не подходите,-- говорю,-- сволочи, честью прошу.
    А те по ходу пьесы это наседают и наседают. Вынули у меня бумажник
    (восемнадцать червонцев) и к часам прутся.
    Я кричу не своим голосом:
    -- Караул, дескать, граждане, всерьез грабят.
    А от этого полный эффект получается. Публика-дура в восхищении в ладоши бьет.
    Кричит:
    -- Давай, Вася, давай. Отбивайся, милый. Крой их, дьяволов, по башкам.
    Я кричу:
    -- Не помогает, братцы!
    И сам стегаю прямо по головам. Вижу -- один любитель кровью исходит,
    а другие, подлецы, в раж вошли и наседают.
    -- Братцы,-- кричу,-- да что ж это? За какое самое это страдать-то приходится?
    Режиссер тут с кулис высовывается.
    -- Молодец,-- говорит,-- Вася. Чудно, говорит, рольку ведешь. Давай дальше.
    Вижу -- крики не помогают. Потому, чего ни крикнешь -- все прямо по ходу пьесы ложится.
    Встал я на колени.
    -- Братцы,-- говорю.-- Режиссер, говорю, Иван Палыч. Не могу больше! Спущайте занавеску. Последнее, говорю, сбереженье всерьез прут!
    Тут многие театральные спецы -- видят, не по пьесе слова -- из кулис выходят.
    Суфлер, спасибо, из будки наружу вылезает.
    -- Кажись,-- говорит,-- граждане, действительно у купца бумажник свистнули.
    Дали занавес. Воды мне в ковшике принесли. Напоили.
    -- Братцы,-- говорю,-- Режиссер, говорю, Иван Палыч. Да что ж это, говорю.
    По ходу, говорю, пьесы ктой-то бумажник у меня вынул.
    Ну, устроили обыск у любителей. А только денег не нашли. А пустой бумажник
    кто-то в кусты кинул.
    Деньги так и сгинули. Как сгорели.
    Вы говорите -- искусство? Знаем! Играли!

  2. #22
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,528
    Rep Power
    30







    МИХАИЛ ЗОЩЕНКО

    КУЗНИЦА ЗДОРОВЬЯ
    Крым — это форменная жемчужина. Оттуда народ приезжает — только диву даёшься. То есть поедет туда какой-нибудь дряхлый интеллигентишка, а назад приезжает — и не узнать его. Карточку раздуло. И вообще масса бодрости, миросозерцания. Одним словом, Крым — это определённо кузница здоровья.

    С нашего двора поехал в Крым такой товарищ, Серёга Пестриков. Личность эта была форменно расхлябанная. Которые знали Серёгу раньше, все подтвердят. То есть никакого в нём не было горения и миросозерцания. Другие граждане с дому всё-таки по праздникам веселятся. В горелки играют, пьют, в козла дуются. Вообще живут от полного сердца. Потому здоровые, черти. А этот мракобес с работы, например, вернётся, ляжет брюхом на свой подоконник и в книгу уткнётся. Погулять даже не пойдёт. Скелет у него, видите ли, ходить не может, растрясся за день. И уж, конечно, не пьёт, не курит, женским персоналом не интересуется. Одним словом, лежит на своём окне и догнивает. Вот какой это был нездоровый человек! Родственники видят — неладно с парнем. Стали насчёт Крыма хлопотать. А то сам не может. Схлопотали. Поломался, поломался парень, но поехал. Полтора месяца его там держали. Купали и в ногу какую-то дрянь вспрыскивали. Наконец вернулся. Приехал. Это ахнуть можно было от удивленья. Морда, конечно, чёрная. Лопнуть хочет. Глаза горят. Волосья дыбом стоят. И вся меланхолия пропала.

    Раньше, бывало, этот человек мухи не тронет. А тут не успел приехать, в первый же день дворнику Фёдору морду набил. Зачем за сараем недоглядел — дрова раскрали. Управдома тоже хотел за какую-то там мелочь застрелить из нагана. Жильцов всех раскидал, которые заступались. Ну, видим, не узнать парня. Совершенно поправился. Починили человека. Отремонтировали капитально. Пить даже начал от полноты здоровья. Девицу ни одну мимо себя не пропускал. Скандалов сколько с ним было — не сосчитать. Крым — это форменная жемчужина, как человека обновляет! Одно худо — хотят Серёгу Пестрикова со службы снять. Потому прогуливать начал. Великая вещь это здоровье!



    Я очень не люблю вас, мой властелин

    Он сидел рядом со мной и корявым пальцем водил по строчкам газеты. И хмурился.
    Такой строгий: такой внушительный в новенькой своей шинели и с шашкой на правом боку.
    Он отложил в сторону газету, устало прищурил строгие свои глаза на меня и снова взял газету.
    Он должен простить меня, но если я не ошибся, он чем-то недоволен?
    Он пожевал своими губами, снова прищурил глаза (о, ему так нравилось это делать!) и сказал:
    — Да… буржуазной прессой.
    Так и сказал. И строгое лицо сделал.
    И оттого, что лицо мое было доброе и сочувственное, и оттого, что маленькая усмешка моя спряталась под усами моими, он почувствовал ко мне расположение и прибавил:
    — Пишут. Сами не знают что. Извольте видеть: Ингерманландия… Сами не знают что.
    Но он очень чувствует в этом какую-то закавыку.
    О, они-то знают, это, мой бедный друг, ты не знаешь!.. Это они нарочно говорят тебе непонятные для тебя слова, ибо как могут они говорить очень понятно, если ты обидишься и не позволишь вовсе печатать?
    Но я не сказал это ему. Как можно! Я только сказал:
    — Да, да, — очень странно, очень непонятно, вот я, смею уверить, образование, можно сказать, получил, на аттестат зрелости срезался только по-английски, но, право, не понимаю их.
    Он очень обрадовался вдруг.
    Он тоже срезался на чем-то. Но это не суть важно. Он дошел теперь до степеней известных и не позволит смеяться над ним.
    Он помолчал. Застегнул на все пуговицы новенькое пальто. Такой строгий, внушительный. Газету смял и бурно положил в карман и протянул:
    — Сегодня возбужду вопрос с точки зрения.
    И встал. И ушел.
    А когда он уходил, я громко сказал ему:
    — Я очень не люблю тебя, мой властелин.
    Он сконфуженно пробормотал что-то.
    И вышел.
    А… вот то-то и оно!
    Давайте говорить по-французски!
    Осень 1918

  3. #23
    Moderator Lampada's Avatar
    Join Date
    Oct 2004
    Location
    СССР -> США
    Posts
    17,528
    Rep Power
    30



    Читает Сергей Юрский



    Страдания молодого Вертера



    Я ехал однажды на велосипеде. У меня довольно хороший велосипед. Английская марка — БСА.

    Приличный велосипед, на котором я иногда совер­шаю прогулки для успокоения нервов и для душевно­го равновесия.

    Очень хорошая, славная современная машина. Жалко только — колесья не все. То есть колесья все но только они сборные. Одно английское — «Три ру­жья», а другое немецкое — «Дукс». И руль украин­ский. Но все-таки ехать можно. В сухую погоду.

    Конечно, откровенно говоря, ехать сплошное му­ченье, но для душевной бодрости и когда жизнь не особенно дорога — я выезжаю.

    И вот, стало быть, еду однажды на велосипеде.

    Каменноостровский проспект. Бульвар. Сворачи­ваю на боковую аллею вдоль бульвара и еду себе.

    Осенняя природа разворачивается передо мной. Пожелтевшая трава. Грядка с увядшими цветочками. Желтые листья на дороге. Чухонское небо надо мной.

    Птички щебечут. Ворона клюет мусор. Серенькая собачка лает у ворот.

    Я гляжу на эту осеннюю картинку, и вдруг сердце у меня смягчается, и мне неохота думать о плохом. Ри­суется замечательная жизнь. Милые, понимающие лю­ди. Уважение к личности, и мягкость нравов. И лю­бовь к близким. И отсутствие брани и грубости.

    И вдруг от таких мыслей мне захотелось всех об­нять, захотелось сказать что-нибудь хорошее. Захо­телось крикнуть: «Братцы, главные трудности позади. Скоро мы заживем, как фон бароны».

    Но вдруг раздается вдалеке свисток.

    — Кто-нибудь проштрафился,— говорю я сам се­бе,— кто-нибудь, наверное, не так улицу перешел. В дальнейшем, вероятно, этого не будет. Не будем тате часто слышать этих резких свистков, напоминающие о проступках, штрафах и правонарушениях.

    Снова недалеко от меня раздается тревожный сви­сток и какие-то крики и грубая брань.

    — Так грубо, вероятно, и кричать не будут. Ну, кричать-то, может быть, будут, но не будет этой тя­желой, оскорбительной брани.

    Кто-то, слышу, бежит позади меня. И кричит осип­шим голосом: — Ты чего ж это, сука, удираешь, черт твою два­дцать! Остановись сию минуту.

    — За кем-то гонятся,— говорю я сам себе и тихо, но бодро еду.

    — Лешка,— кричит кто-то,— забегай, сволочь, сле­ва. Не выпущай его из виду! Вижу — слева бежит парнишка. Он машет палкой. И грозит кулаком.

    Я оборачиваюсь назад. Седоватый почтенный сто­рож бежит по дороге и орет, что есть мочи: — Хватай его, братцы, держи! Лешка, не выпущай из виду! Лешка прицеливается в меня, и палка его ударяет в колесо велосипеда.

    Тогда я начинаю понимать, что дело касается меня. Я соскакиваю с велосипеда и стою в ожи­дании.

    Вот подбегает сторож. Хрип раздается из его гру­ди. Дыханье с шумом вырывается наружу.

    — Держите его!— кричит он.

    Человек десять доброхотов подбегают ко мне и на­чинают хватать меня за руки. Я говорю: — Братцы, да что вы, обалдели! Чего вы с ума спятили совместно с этим постаревшим болваном? Сторож говорит: — Как я тебе ахну по зубам — будешь оскорблять при исполнении служебных обязанностей... Держите его крепче... Не выпущайте его, нахала.

    Собирается толпа. Кто-то спрашивает: — А что он сделал? Сторож говорит: — Мне пятьдесят три года,— он, сука, прямо загнал меня. Он едет не по той дороге... Он едет по дорожке, по которой на велосипедах проезду нет... И видет, между прочим, вывеска. А он, как ненормаль­ный, едет... Я ему свищу. А он ногами кружит. Не по­нимает, видите ли. Как будто с луны свалился... Хо­рошо, мой помощник успел остановить его.

    Лешка протискивается сквозь толпу, впивается своей клешней в мою руку и говорит: — Я ему, гадюке, хотел руку перебить, чтоб он не мог ехать.

    — Братцы,— говорю я,— я не знал, что здесь нель­зя ехать. Я не хотел удирать.

    Сторож, задыхаясь, восклицает: — Он не хотел удирать! Вы видели наглые речи. Ведите его в милицию. Держите его крепче. Такие у меня завсегда убегают.

    Я говорю: — Братцы, я штраф заплачу. Я не отказываюсь. Не вертите мне руки.

    Кто-то говорит: — Пущай предъявит документы, и возьмите с не­го штраф. Чего его зря волочить в милицию.

    Сторожу и нескольким добровольцам охота воло­чить меня в милицию, но под давлением остальной публики сторож, страшно ругаясь, берет с меня штраф и с видимым сожалением отпускает меня восвояси.

    Я иду со своим велосипедом покачиваясь. У меня шумит в голове, и в глазах мелькают круги и точки. Я бреду с развороченной душой.

    Я по дороге сгоряча произношу пошлую фразу: «Боже мой». Я массирую себе руки и говорю в прост­ранство: «Фу!» Я выхожу на набережную и снова сажусь на свою машину, говоря: — Ну, ладно, чего там. Подумаешь — нашелся фон барон — руки ему не верти.

    Я тихо еду по набережной. Я позабываю грубова­тую сцену. Мне рисуются прелестные сценки из неда­лекого будущего.

    Вот я, предположим, еду на велосипеде с полесья­ми, похожими друг на друга, как две капли воды.

    Вот я сворачиваю на эту злосчастную аллейку. Чей-то смех раздается. Я вижу — сторож идет в мягкой шляпе. В руках у него цветочек — незабудка или там осенний тюльпан. Он вертит цветочком и, смеясь, го­ворит: — Ну, куда ты заехал, дружочек? Чего это ты сду­ру не туда сунулся? Экий ты, милочка, ротозей.

    А ну, валяй обратно, а то я тебя оштрафую — не дам цветка.

    Тут, тихо смеясь, он подает мне незабудку. И мы, полюбовавшись друг другом, расстаемся.

    Эта тихая сценка услаждает мое страдание. Я бод­ро еду на велосипеде. Я верчу ногами. Я говорю себе: «Ничего. Душа не разорвется. Я молод. Я согласен сколько угодно ждать».

    Снова радость и любовь к людям заполняют мое сердце. Снова хочется сказать что-нибудь хорошее или крикнуть: «Товарищи, мы строим новую жизнь, мы победили, мы перешагнули через громадные трудно­сти — давайте все-таки как-нибудь уважать друг друга».

    1933

Page 2 of 2 FirstFirst 12

Similar Threads

  1. Писатель Виктор Конецкий
    By Lampada in forum Culture and History
    Replies: 13
    Last Post: August 5th, 2015, 04:17 PM
  2. Николай Лесков. Рассказы
    By Lampada in forum Audio Lounge
    Replies: 3
    Last Post: November 30th, 2009, 06:10 AM
  3. Replies: 0
    Last Post: August 28th, 2007, 01:53 PM
  4. Маленькие рассказы...
    By TriggerHappyJack in forum Говорим по-русски
    Replies: 11
    Last Post: May 27th, 2005, 05:57 AM

Posting Permissions

  • You may not post new threads
  • You may not post replies
  • You may not post attachments
  • You may not edit your posts
  •  


Russian Lessons                           

Russian Tests and Quizzes            

Russian Vocabulary